Круг Михаил — Маравихер

Был вечер так тих и волны наполнены грустью,

Играл где-то вальс и светила большая луна,

А на берегу, где тихо, безлюдно и пусто,

Сидела мадам и скучала в беседке одна.

А наш Маравихер, красавец фартового вида,

Как раз в этот час любовался прибрежной волною.

Увидя её ожерелье, кольцо и прикиды,

Подумал: «Она этот вечер пробудет со мной.»

В беседку зашёл и просил по французски пардона,

Сгодилось вору, что в Париже шмонал косяки,

И сердце её колокольным наполнилось звоном,

Что ежели б ушёл он, она б умерла от тоски.

Она же плыла и всё нюхала белую розу,

На море глядя через модный голландский лорнет.

И он ей сказал, как поэт, сочиняющий прозу,

Ему бы в театре читать за Шекспира сонет,

«Мы с вами пойдём до заката, что на горизонте,

Оттуда плывут серебряные облака.»

Жемчужным дождём вдруг пролился на шёлковый зонтик,

Который сжимает нежная с перстнем рука.

И дождик пошёл, но им сухо в беседке под крышей,

Вдали пароход загудел, как заваленный мент.

Она говорила, а он её вовсе не слышал,

Он знал, что зовёт на чаёк — это клюнул клиент.

Зовёт и молит: «Проводите до дома, мне плохо,

Кружит голова и ветер холодный не стих…»

А хипа на кон, на хамлёжку — такая пройдоха,

Но вор её пас — он крутил на Твери не таких.

У входа в отель нацибла швейцар и прислуга,

Никто не видал в Одессе красавца, как он.

И дамы в фойе зашептали на ушко друг другу:

«Красивый, богатый, он умница, просто шер мон!»

Зашли в номера и раскладка на высшую пробу,

Одною рукой он шмонал её пухлый скидняк,

Другою рукой он снимал золотишко, ей-богу,

Так пальцы играли, что аж Паганини — слабак!

В окне лунный свет, на кровати меданка приплыла,

В ракитном кусту кузнечик на скрипке играл,

И губы её шептали в бреду: «Милый, милый…»,

А «милый» уже на малине понты пришивал.

Прошёл где-то год, и спалили вора под Ростовом,

На очной её просили вора опознать.

Он думал — кранты, по этапу на нары по новой.

Спалили, волки, снова мне о свободе мечтать.

Сидел писарчук и калякал, паршивец, дознанье,

Она как вошла, так без чувств прижалась к стене,

Он кинулся к ней, поднял на руки, как в то свиданье,

Легавым сказал: «Расколюсь, только чтоб не при ней!»

Она же в ответ обняла его сильную шею,

Припала к груди, прошептала: «Эй мене шер мон,

Мерси за заботу, поймали, но я сожалею —

Увы, господа, но тот вор — это вовсе не он!»

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.